(Глава 86) Шрам из прошлого...

Ноябрь 2010 г.

И эту главу мне не раз советовали не писать. Дескать, зачем? Это вызовет дисбаланс в умах людей. Зачем выносить свою боль на страницы книги, зачем создавать почву, которая может взрастить стремление других к каким-либо помыслам или действиям... Короче говоря, есть опасность, что у людей сложится неверное мнение, и доверие к книге, ко мне будет утеряно... Для меня сегодня это не является потерей, да и что такое вообще – потеря чего-то? Нам бы достоинство человеческое не потерять. Все боимся чего-то все время..
.
В свете последних событий как-то неудобно молчать и делать вид, что все прекрасно. В йоге много состояний, которые избавляют тебя от излишней реакции на различные события. И я их испытываю в течение суток не один раз. Они разные, эти состояния, ты сам по своему желанию можешь быть выше или ниже, «над», или «в», или «под». От чего это зависит?.. 

Больше от честности своей. Меня никто не заставляет опускаться, это исключительно моя свобода выбора – пойти чуть ниже. Зачем? Затем, что я смею теперь думать, что заслужил эту свободу...

В Москве, а теперь и по всей стране, проходит в эти дни волна протестов против засилья кавказцев и других народностей постсоветского пространства. Проблема просто уже назрела и дошла до момента взрыва. Официальные заявления властей далеки от истины. Дело не в некоей провокации со стороны неких сил, якобы разжигающих межрасовую вражду. Эти силы – сам народ. Просто всегда первой поднимается молодежь. Она не боится говорить во всеуслышание о том, о чем все говорят вполголоса.

Нация больна, у нас накопилось много агрессии, много безысходности, много утеряно надежд... И на этом фоне народ видит, как на его глазах происходит захват территории. В Россию хлынул поток эмигрантов. Они пользуются тем, что государство коррумпировано полностью. С помощью денег покупается гражданство, регистрация проживания, мелкий и средний бизнес... И, как следствие, ты выходишь на улицу, и теперь еще надо вспомнить – в какой стране ты находишься... Вокруг множество кавказских и азиатских лиц.

Вначале мне не хотелось говорить много правды, хотелось сгладить углы. Я подождал пару дней, хотел посмотреть, как будут освещаться события по СМИ. Мои надежды канули в пропасть. Ложь и недосказанность. Информация выдается по крупицам. И я переделал главу, добавил своей правды, той, которой сам был свидетелем. Это моя правда, и вряд ли кто-то в этой жизни заставит меня забыть о ней. Люди могут не знать менталитет некоторых народов, и им невдомек, что они сами впускают в свой дом тех, кто завтра может их же и выгнать из своего дома. У нас доморощенных таких, почти рабовладельцев, предостаточно... Они сидят в креслах. Опасности никакой им, у них, разве что, одно «страшное» наказание – потеря этих кресел...

Я не хотел освещать на страницах книги в подробностях этот свой тяжелый период жизни. Лишь вскользь, вначале книги упомянул, что в армии был период, когда я готов был даже повеситься от бесконечных издевательств. Прошло много лет с тех пор, раны больше не болят, а лишь напоминают о себе. Правда, иногда кажется, что о них я помню все время. Может быть, этот рассказ избавит меня от излишней критики и, может, позволит автору иметь небольшое моральное право на свободу его собственного слова...
Содержание этой главы будет тяжелым. Наверняка оно вызовет негодование, злость, слезы, сострадание... Но мне очень хочется, чтобы люди услышали не наполовину... Мой рассказ – это всего лишь цветочки, поверьте уж на слово, это только цветочки на ветвях тех деревьев, которые пустили во мне корни...

Восемнадцать лет – это когда еще юность, это когда еще много смеха и шуток. Ты полон надежд, перед тобой вся жизнь, все твои открытия. Ты смотришь на мир и удивляешься его загадкам, его многообразию. Ты расцветаешь, благоухаешь юностью... Все это однажды закончилось, как только пришлось надеть военную форму. Ну надо, так надо, пойдем, послужим. Непременно в десантники, больше никуда и не хотел.

И вот как-то сидим мы с одним моим сослуживцем в заводской столовой. Не вспомню имя его сейчас. Он был уже взрослый мужчина, лет на 20 старше меня. Он спросил: 

Куда ты так торопишься с этой армией? 

Ну как же, – отвечаю, – служить, в десантуру. 

А если в Афганистан? 

Ну и чё, Афган – так Афган. 

Это мне, дураку, тогда еще не так жалко было жизни своей. 

Вспомнишь ты мои слова... Романтика вся твоя улетучится в армии...

И ведь отец тоже предупреждал, когда приезжал на проводы: 

Не понравится тебе там...

Они оказались правы. Романтика была, но больше все со звериным оскалом каким-то. Помню, пришел из армии и увидел фильм перестроечный про тюрьму. Тогда стали снимать все реалистично, без цензуры. Порадовался я за главных героев – хорошо в тюрьме-то живется людям. Это они не знают, что есть места пострашнее тюрьмы...

Полгода позади, я перевожусь в регулярные войска к границе с Турцией. Дивизия наша находилась высоко, что-то около трех километров над уровнем моря. Усиленный паек, бардак и много нерусских. Последнее обстоятельство переломило во мне многое в тот период. Природный потенциал и помогал, и калечил одновременно. Можно было, конечно, согнуться, не вылезать, голос не подавать... Согнуться и тихонько шакалом дослужить...

Наслушавшись старших товарищей в первые дни, я даже, можно сказать, и согнулся с собственного согласия. Просто первая ночь на новом месте убила во мне миллионы нервных клеток. Сон был крепкий, меня разбудили кавказцы:

Э, давай вставай, палы мыть будишь... 

Хоть и спросонья, но я смекнул, что так не пойдет. Надо как-то сразу завоевывать свое место под солнцем. Не успел я это сделать. После отказа получил пару раз по лицу. Сердце сжалось от страха. 

Мне пообещали веселую ночь. Эти двое пока оставили меня в покое и перешли в другую часть отсека. Кого-то еще там начали будить. Я еще и не знал никого. Потом узнал, будили Гевци, бендеровцем мы его называли. То ли молдаванин он был, то ли с Западной Украины... Тот вскочил и нож перед собой: 

Суки, только подойдите, порежу нах... 

Ну все, думаю, попал я по полной. Все оказалось еще хуже. Как потом выяснилось, Гевци был не всегда таким смелым и пахал, как папа Карло, но только на своих. Из тридцати человек нашего подразделения русских было четверо: я, самый молодой, второй – на полгода старше и двое дедушек. Один из них был подленький, как последняя сволочь. Нос у него был, как у пятачка, и фигура свинюшки – толстенькая, нежненькая такая. Ох, и подлый был человечишко. Маленький такой, ходил все время, хрюкал писклявым голосом своим на молодых. Другой дедушка был украинский хлопец. Этот молодежь не трогал, больше где-то шлялся да водку пил и вечно попадал в какие-то истории...

Были еще казахи молодые, двое. Мы дружили с ними. Один из них оказался «голубым». Выяснилось это через полгода, когда пришло пополнение, и у нас еще один появился «голубой», русский. Они быстро спелись, и у них роман начался. Все всё быстро узнали. Эта сладкая парочка так и служила – горя не знала. Не служба, а армейский роман. Я так и называл свое место службы – сумасшедший зверинец... 

Дружил я и с Гевци тем, хороший парень оказался на самом деле. Но кланялся периодически кавказцам. Жалко было его. Вовка еще был, на полгода который старше. Этот пахал, как «шестерка». Часто пил, где-то добывал все время чачу. Он-то мне и запудрил голову: дескать, ты делай, что скажут кавказцы, и никто тебя бить не будет. Я и послушал. Страшно было. Никого вокруг из надежных моих товарищей из учебки. Раскидало нас по Кавказу...

Оказалось, что ко мне в первую ночь подходили не наши кавказцы. Наше подразделение делило казарму с артполком. Они все время дежурили, а мы там как бы приписаны только были. Вот оттуда и приходили. Решили молоденького нового припахать. Это было еще не страшно на самом деле. Наши кавказцы поговорили с другими и предупредили – молодого не трогать, типа это наш. Никаких издевательств не было в первые дни, их бы наверное и дальше не было...

Мне все разъяснили:

Ти дэлай, шьто скажим, и будишь харашо жить, поняль?

Мне надо было просто убраться вечером в каптерке за старослужащими. Они там поедят, попьют – и спать, а мое дело – все привести в порядок за ними. Ну и по мелочам там всякое: принеси, отнеси, постирай, сбегай в чипок... Неделю так и бегал. Надо сказать, не проснулось во мне сразу бесстрашие. Я понимал: если начну драться с ними, не осилю, их больше двадцати. Вокруг их земляки, мне легче будет повеситься тогда. Многие из них на вид матерые, взрослые мужики. Некоторые должны были быть в тюрьме, но убежали в армию и здесь отсиживались. По крайней мере, трое были именно такими.

Через неделю проснулось мое человеческое достоинство. Поздновато, конечно. Но я не осуждаю сейчас себя тогдашнего. Скорее наоборот, хоть что-то проснулось тогда. Позже я узнал: оказывается, у меня дед по маме был настоящим бунтарем. Убили его чекисты. Подло убили. Пришли, сказали, что ненадолго уведут поговорить. Отвели в лес и пристрелили. Что-то он там против советской власти сказал или сделал. Или по наговору, не знаю точно, времена-то какие были...

Собрался я через неделю со своими силами и сказал: «Нет». После вызова в каптерку я почти робко произнес такое маленькое, но вполне твердое слово. Меня не то что не поняли, все побросали, встали, подошли и разглядывать стали, как музейный экспонат. 

Э-э, салдат, как ти там сказал, нэээт!? Такая шютка был, да? – Дружный смех... – Ти панимаешь, каму ти сказал? Ти – русский, ты должен убирать, стирать, гавно вынасить, жопу падставлять, панимаишь, нэт? Ты чмо здэсь, понимаишь?..

Первое избиение я выдержал. На первый раз это было не так больно, как в последующие. Били человек пять-шесть. Как придется, толпой. Но все быстро закончилось. Мне подарили сутки на размышление. Я понимал, все начнется только со следующего раза. Но природная упертость сцепилась с моим достоинством человека мертвой хваткой. Я и сам еще про себя не знал тогда – раз тронули, ничего не добьетесь. Мое «нет» звучало все тверже и тверже. Это бесило кавказцев до такой степени, что они не знали, что еще придумать для меня.

Ночи превратились в сплошной кошмар. Наступала ночь, офицеры покидали казарму. Проходило пару часов, и меня вызывали в каптерку кавказцы. Начиналось все с вопроса, поумнел ли я? Услышав очередное «нет», начинали очередное представление. В каких только позах я не был... И с выкрученными руками, и с вывернутым ртом, меня сажали на пол и снимали на фотоаппарат, держа за горло, за волосы и вверх... Я часто терял сознание. Били грамотно, следов снаружи не было. Следы были, но под гимнастеркой, потом уже и на лице. Безнаказанность развязывала им руки.

Еще было развлечение – ремень на горло и на время засекать, сколько я продержусь... Честно говоря, позже, через год-два, мне как-то не верилось, что я все это выдержал, не потеряв человеческое достоинство. Сотрясения и потеря сознания, кратковременная потеря памяти. В голове звон и непонятно что. Со временем тело перестало чувствовать удары по нему. Я держался, как мог. Одиночество убивало изнутри, извне помощи не было.

Это продолжалось несколько недель. Я сбился со счета, сколько раз терял сознание. Силы мои были на исходе. Хотелось просто умереть, часто хотелось умереть. Но во мне появилась жадность, страшная, сильная жадность – не дать этим людям увидеть меня мертвым. Организм начал изыскивать какие-то внутренние резервы. Я продолжал говорить « нет». Это уже было не терпение, это уже было что-то другое, чему я не знаю названия... Звериное что-то проснулось во мне, я вгрызался зубами в свою жизнь и выдерживал любую боль без стонов. А это бесило их еще больше...

И только Бог видел, что тогда происходило со мной. Но Бог не вмешивался. Я не знаю, почему. Может, нужно было пройти это чистилище. Может, были грехи какие-то, не знаю, но Он не вмешивался... До армии у меня не было жесткости в характере, только юношеская вспыльчивость да упрямство. Я ехал на Кавказ, совершенно не имея негативного отношения ни к одному народу этого мира. Мне совершенно не было знакомо чувство национализма и всего такого...

И вдруг я с удивлением увидел, что ребята-кавказцы, которые даже никогда не были в России, ненавидят русских. Почему, откуда это в них? Я не понимал, откуда столько вражды. Да, потом-то я увидел вражду с обеих сторон. Что там с обеих, вражда межнациональная присутствовала и между самими кавказцами. Вражды много, каждый только за свой народ. Настоящее потрясение было испытано мною. Во мне ничего такого не было, в Москве я никогда такого не ощущал.

На настенных календарях почти во всех учреждениях и квартирах сиял улыбкой Кикабидзе, все слушали Бюль-Бюль оглы, «Песняров», Софию Ротару... У нас была одна страна, и я наивно думал, что эта страна крепка, как ничто не крепко. И вот я попадаю в место, где все эти народы спят вместе, едят вместе, служат Родине вместе... Какое там! Все оказалось не так. Молодые парни похожи на настоящее зверье. Ты попадаешь в кишащий зверинец. Здесь лицо «закона» имеет кавказские черты. И причина тому одна – их здесь большинство.

Я думал о побеге, но у меня не было карты. Далеко убежать я не мог. Вдруг все прекратилось. Ненадолго меня спасли учения, мы по тревоге поднялись ночью и передвинулись в запасной район, в предгорье. Зима, мороз за 40. Одно желание – согреться и попить чего горячего. Пока шли учения, никому до меня не было дела. Я даже оклемался немного от побоев и с ужасом ждал завершения учений. И опять мне нечаянно повезло. От отсутствия витаминов, от холода, по телу пошли водяные язвы. Таким заболеванием страдали многие – и русские, и кавказцы.
Я оказываюсь в палате госпиталя. Боже, это был рай земной. Тепло, еда, сон... Наслаждением были те дни. Я готов был болеть чем угодно, только бы этот сон не заканчивался. Уколы, таблетки – все это чепуха, можно было десятками терпеть уколы и пить горькие лекарства, лишь бы жить вот так – подальше от тех нелюдей... 

Но что взять с молодого парня с неустоявшейся психикой? Пришло время, и я выписался из госпиталя. Ноги не хотели идти в казарму. Уходящее солнце будто прощалось с тобой навсегда. Но деваться было некуда совершенно... Вечер, еще не было отбоя, но мной уже занялись. Сначала расспросили, как мне отдыхалось, как спалось... Внутри всплыл недавний кошмар. И я решился на побег. Будь что будет.

Отлучившись в туалет, я прошел мимо и исчез в темноте. Поблуждав по окраинам расположения дивизии, присел у одинокого дерева. Ремень на ветку. Ладно, не вышло пожить. И как-то нестрашно было совсем, помню. Страха не было совершенно... Но я не принял еще решения. Я примерялся, представлял, что будет, когда найдут. Как вызовут комбата, как напишут домой... Стоп. Мама. Моя мама, что с будет с ней? И я представил ее горе... Не по себе стало. Нет. Наверное – нет, не стану я этого делать...

Поймали меня быстро. Зимой далеко не уйдешь, я переночевал в каких-то пристройках госпиталя. Проснулся рано, но меня уже все искали... История была громкой. Пришлось предстать перед командованием дивизии. Сказать, что произошло, я не мог, это считалось самым низким – заложить кого-то. Мои палачи сами во всем признались. Их взяли хитростью.

Офицеры вызывали их по одному и говорили, что я все рассказал. Это было неправдой.
И вот эти смелые горцы падали на колени, некоторые плакали. Им светил дисбат. А это очень страшное место. Дисциплинарного батальона боялись, как дьявола. У нас в дивизии были примеры – те, кто там побывал. Этих людей было видно, они выделялись своей неестественной тихостью. Матерые преступники после дисбата приходили тихими кроликами. Поэтому все жутко боялись попасть в место под названием «ад». Знаю немало рассказов, как там воспитывают. От одних этих рассказов можно тронуться умом.

Итак, в моей жизни наступил просвет. Никто меня больше не трогал. Старики должны были вскоре уйти на «гражданку». Я ждал этой счастливой поры не меньше их. И это однажды случилось. Дальше служба пошла веселее. Сердце мое даже стало прощать нанесенные обиды. Но тогда я еще не знал, что придет время, и шрамы от нанесенных ран вновь откроются. Я даже не догадывался, чем это еще обернется для меня...

Мне не повезло, наверное. Хотя дедовщина среди русских не слаще. Русские тоже издеваются и убивают своих. Кавказцы убивали друг друга за дембельский альбом. Ребята вешались и стрелялись каждую неделю. Мы постоянно слышали на вечерних поверках, что такой-то застрелился или повесился. Стрелялись и офицеры. Место что ли там было такое проклятое...

Так или иначе, остался я живой и вернулся домой. Но познал «кавказское гостеприимство». И запомнилось оно настолько крепко, что долгие годы держало меня за горло. Приступы ненависти были постоянным явлением в моей жизни после армии. Это длилось более 10 лет. В мою жизнь вошло такое явление, как кавказский синдром. Появились приступы ненависти. Когда случался приступ, мне хотелось зубами перегрызать горло кавказцам, хотелось втыкать нож в тела кавказцев. Я превращался в сгусток ненависти, готовый убивать и убивать... 

Эти приступы мне приходилось переживать иногда с алкоголем. Нужно было сбивать агрессию, тушить ее хоть чем-то. Когда я пьян, я теряю агрессию и становлюсь просто ангельским существом, готовым расцеловать всех на земле. Это спасало иногда, но я не люблю алкоголь. А приступы появлялись из-за малейшего возбуждения. Стоило мне на улице увидеть кавказца с русской девушкой, начинался приступ и длился несколько часов. Тряска по всему телу, зуб на зуб не попадает. Сигарета за сигаретой. Клинит в голове настолько, что ты видишь перед собой только кровь, только смерть... Ты в эту минуту палач, ты готов разрывать человеческие тела. И, естественно, это касалось исключительно кавказцев.

Мне приходилось скрывать все это от окружающих, многие мои друзья впервые узнают об этой стороне моей жизни, прочитав эту главу. Я ничего долгие годы никому не говорил. Ведь я был в йоге. У меня было много нового в жизни, когда появилась Мать. Она лечила, как могла, своего сына. Но лечение никак не помогало мне. Медитация почти не помогала. Во мне жила ярость по отношению к кавказцам. Я не думал, что это может быть настолько сильнее меня...

Но это было гораздо сильнее. Я превратился в чудовище, в машину, готовую отрезать головы кавказцам. Ничего не останавливало. Разум буквально воевал с сознанием. Внутри шла война. Периодически я проигрывал и уходил в ночь на охоту. Преступления за преступлениями. Они были мелкими, пустяковые драки, но они помогали. Когда знаешь, что и на тебя начнется охота милиции, тех же кавказцев – это как-то притупляло ненависть. Появлялось чувство самосохранения. У меня уже была семья, дети. Я должен был возвращаться домой...

И Мать своим только именем берегла меня от безумств. Дважды я не выдерживал и шел на убийство. И дважды меня спасала Мать. Я никак не мог быть одновременно Ее ребенком и убийцей людей. Армия меня немного искалечила, но, придя в йогу, медленно, но верно пошел на поправку. Очень медленно, но все же моя болезнь стала утихать. Она не прошла полностью, и я еще попадаю в разные истории, но случилось самое главное – ушла ненависть.

Знаю, в это сложно, наверное, поверить, но ненависть осталась лишь несколькими каплями во мне. Иногда и этого хватает, чтобы затеять драку. Адреналин уже не воспроизводится организмом, не так часто бьется сердце, эмоций почти нет, когда начинается драка. Да и самих этих ситуаций стало значительно меньше. Все внутри постепенно успокаивается... Мне не верили, я говорил своим друзьям многие годы, что все это плохо кончится. В страну хлынуло огромное количество кавказцев, а теперь еще и азиатов.

Мне довелось узнать этот менталитет изнутри. Иллюзий насчет дружбы народов у меня давно нет. Эта дружба невозможна пока. Она возможна на расстоянии, но никак не тогда, когда приходится вместе жить. Однако я не пришел к некоей категоричности. По ходу моего выздоровления случилась еще одна удивительная вещь. Это меня радует больше всего. Но об этом чуть ниже...

С цветочками пока закончим. Моя история покажется легкой прогулкой по сравнению с судьбами других людей. У нас сегодня в России политика такова, что собственное достоинство нации нужно непременно прибить у людей, любой ценой. Любой ценой нужно уничтожить в людях такое понятие, как честь и достоинство гражданина. Очень многое замалчивается и пресекается. Попробуйте в интернете посмотреть казни русских солдат в Чечне... Все эти сайты заблокированы. Попробуйте сказать открыто, как унижают те же кавказцы русский народ. Сколько изнасилований и убийств! Попробуйте это сделать в России, и вы станете преступником. С вами быстро расправятся. Законными методами…

Я – свидетель этих унижений и оскорблений. Я слышал сотни раз от кавказцев, что русские – самые тупые и недалекие люди. Что все русские женщины исключительно проститутки. Они не стеснялись это говорить мне в лицо. Они никогда не стесняются говорить это о моем народе. Некоторые из них с упоением рассказывали, как соблазняли русских девушек. И это так, между прочим. Шлюхи, что с них взять, это на один раз – и можно выбросить... И я это все слушал и запоминал, слушал и запоминал...

Люди русские очень прощающие. Мы как-то недолго держим в себе зло... Но мы помним. Нельзя так опускаться, чтобы даже не помнить. Мне хочется сохранить память о некоторых русских людях, которые пережили больше, значительно больше, чем я. Я не помню их имен, но в их лицах уместимся все мы – те, кто запросто может стать рабами. Стоит здесь кавказцам приумножиться числом, мы станем их рабами. Их ненависть, к сожалению, не контролируется ими. Это я видел два года, каждый прожитый день с этими людьми...

Подобные истории нельзя публиковать. Нам нельзя помнить о ребятах, погибших в Чечне. Вот погибших в войне с немцами – можно, а в Чечне – нельзя... Проклятая пропаганда современной России! Проклятая эпоха, закалившая меня, со всеми вытекающими последствиями. Моя правда стоит скалой во мне. Захочу – поднимусь над этой скалой, захочу – встану у этой скалы и напомню себе о своей ушедшей боли, о шрамах своих...

Эта история – об одной молодой русской учительнице, которая жила где-то на Кавказе в небольшом поселке. Она учила детей, если не ошибаюсь, попав туда по распределению, или просто сложилось так. Все было хорошо до определенного момента. Однажды летом она собралась в отпуск к родителям. Собрала вещи и вышла на проселочную дорогу, направляясь к станции. Она не дошла. Ее похитили молодые дагестанцы или чеченцы. Отвезли на окраину поселка, закрыли в сарае. 

Насиловали ее долго... Не одну неделю. Она была привязана веревками. Из соседних сел приезжали мужчины разных возрастов. Местное молодое население узнавало, что такое секс, исключительно с помощью этой несчастной молодой учительницы. Проводились своего рода уроки анатомии женского тела. Все это длилось очень долго. Очень быстро девушка стала терять рассудок. Но каким-то чудом ее спасли. И даже был суд над этими ублюдками.

Психику девушки не смогли восстановить полностью. Но она была в сознании и даже давала показания. Единственное, когда вводили подсудимых, она рефлекторно раздвигала ноги... Чуть позже она умерла... 

Это к слову про местное население, которое, от мала до велика, знало, что происходит в их селе. Это о тех, с кем мы должны дружить и мирно сосуществовать... Одна из тысяч эта история... Одна из тысяч...

Другая история – про молодого мужчину. Ее должны помнить те, кто следил ходом событий, когда шла война в Чечне. Дважды это показывали по ТВ. Молодого русского парня перехватили, когда он добирался с сумкой вещей к своим родственникам, боевики, прятавшиеся в развалинах на окраине какого-то чеченского села. Они долго его обыскивали, спрашивали, утверждали, что он шпион и прочее... Они знали, что убьют его, и он знал, что не выйдет от них живым. Боевики снимали все на камеру.

Этот парень перед расстрелом попросил покурить. Не дали. Приближалось его время. Он не плакал, не умолял. Он вообще вел себя спокойно. Я был поражен его спокойствием. Это настоящий русский мужчина возрастом не более 30 лет. До последнего мгновения он держался так, будто был в руках не убийц, а в кругу знакомых. Видать, боевикам это надоело, и они просто пристрелили его. Потом добили еще несколькими выстрелами. Я не знаю, как его зовут, но он живет в моей памяти, как пример Русского Духа – несгибаемый, красивый молодой мужчина. Русский!

Наши люди так доверчивы! До нас никак не доходит, что и в своей стране часто бываем рабами... На вид этому человеку было под 60, но на самом деле он был лет 40-45. Он добрался до Москвы с перерывом в несколько лет. После первого побега его быстро поймали. Перебили ноги, выбили зубы. Но он не терял надежды убежать. Это был русский мужчина, заточенный в рабство на Северном Кавказе. Там много было русских рабов в 1990-е. Он – один из тех, кто спасся. Журналисты прятали его, потому что власть ничего не хотела слышать о рабстве на Кавказе. Он пытался... Искренний, наивный человек, он думал, что если придет в МВД или КГБ, то его сразу и послушают, поднимут войска, поедут выручать своих сограждан...

Все закончилось плохо. Не знаю, что с ним стало потом, но плохо, потому что никто и пальцем не пошевелил, чтобы что-то предпринять. Только журналисты сделали попытку, но и она провалилась. Так вот, рассказ этого человека, как он был в рабстве, не идет ни в какое сравнение с моим. Это очень страшно, и слов моих не хватит... Но я всегда помню такие истории. Ничего не могу поделать...

И что же мы наблюдаем сегодня? Я, почему-то, почти не слышу с экрана телевизора об основных причинах всего происходящего. Дело не в клубе «Спартак», дело в самих людях разного менталитета, разных культур. Одни решили переселиться куда-то и подумали, что все будет нормально. Другие совсем не рады гостям в таком количестве. А тут еще гости повели себя, как хозяева. Мне лично говорили азербайджанцы, что у них цель – сделать Россию исламским государством. 

Будто бы все уже «на мази»: мы – много рожаем, вы – спиваетесь, так что скоро, ребята, скоро... Про политику и говорить не хочется. Жалкие люди, беспомощные, что-то там говорят в микрофоны... Теперь как-то надо выруливать из этой ситуации. Хорошо бы слышать народ. Молодые фанаты говорят открыто то, что все остальные говорят вполголоса. Чего тут скрывать, население России не хочет жить с таким количеством гостей. Все давно уже проклинают власть за открытые границы.

А теперь о хорошем. Как ни странно, но оно есть. Мое мировоззрение, благодаря Матери, изменилось в лучшую сторону. Да, существует некая полярность в восприятии мира и событий в нем. Но во мне не существует больше доминирующих крайностей. Каким-то образом я перестал испытывать ненависть. Произошло настоящее чудо. Есть напряжение, оно растет, надо что-то делать. При этом мои состояния все время меняются, но не доходят до ненависти. Поднимаешься внутренне, и вроде вообще нет никаких проблем. Есть сложная ситуация. В моей стране она такая, в другой она другая.

Сегодняшние события никак не повлияли на мои отношения с хорошими знакомыми кавказской национальности. Ведь дураку понятно, что в Россию едут, чаще всего, не сливки другого общества. Едут бандиты, идиоты, торгаши, воры... Как быть тем, кто нормален и прекрасно адаптируется в России? Много прекрасных людей, которые несут красоту Кавказа или Азии. На многих из них приятно смотреть. А как приятно поговорить с людьми старшего поколения! Вот им сейчас хуже всего. 

Я до сих пор помню Рафика-армянина, с которым мы служили. Я подхватил после присяги краснуху, но еще не знал об этом. Мне поплохело. А мы с Рафиком были в наряде, вычерпывали помои из контейнеров около столовой. Так он, гордый кавказец, не постеснялся, положил меня под кусты отдыхать, а сам сделал всю работу за двоих. Помню грузинского старика, раздававшего нам яблоки, которыми торговал. Он не разбирал, кому дает, бесплатно давал свои яблоки всем солдатам, проходящим мимо него.

И сегодня у меня налажены отношения с некоторыми выходцами из Кавказа и Азии. Они, конечно, все взрослые, хотя нет, есть и молодые. Но им я могу сказать открыто полушутя, что они уже «достали» тут всех. Некоторые из них очень переживают за свой сложившийся имидж. На мой взгляд, надо вводить квоты, ограничения какие-то. Иначе все зайдет слишком далеко. Молодежь очень агрессивна. С другой стороны, есть ощущение, что Россия начинает выздоравливать. Сколько можно гнобить собственный народ?

Оказывается, у меня и Родины-то нет русской, если послушать телевизор. Я живу в многонациональном государстве, оказывается. У него только название – Россия, а так, тут все – общее. Но все республики развиваются исключительно по национальному признаку. И это делается открыто, и никто не стесняется. Везде правят коренные жители, везде бизнес в руках у коренного народа. Везде, кроме России. А, собственно, почему? Потому что мы – дуралеи, алкоголики... Я мирюсь с этим имиджем и стараюсь что-то сделать хорошее в противовес.
Так пусть и другие мирятся со своим имиджем. Почему кавказский характер принимается, как должное? Вспыльчивость – это разве хорошая национальная черта? Похоть – разве это такая культурная традиция кавказцев? Я не встречал более похотливых особей, чем кавказцы. Своих маньяков хватает, извращенцев разных, так нам теперь еще и прибавление. 

Как говорится, война – дело молодых. Война началась, это уже факт. Скорее всего, еще не раз прольется кровь, но, видно, по-другому не получится. В связи с этим не понимаю, почему мне снятся такие вот сны. Я вроде весь в ситуации сейчас, сегодняшние события всколыхнули память... Но вчера приснилась Мать. Редкий случай за последние месяцы. Мать попросила выполнить Ее просьбу – пойти к Богдану, поговорить с ним и с людьми вокруг него, прислушаться к моим мыслям. Ну, я как понял, прочитать книгу, наверное, там ведь много от Матери. 

Мать пожелала, чтобы у нас были контакт и понимание. Я пошел. Прихожу, народ гуляет, йоги. Богдан никакого внимания не обращает на мой визит, и все, кто с ним, также – ноль внимания. Возвращаюсь к Матери, Она спрашивает: 

Поговорили?

Нет, – отвечаю, – и слушать никто не хочет. 

Тогда Мать достает ксерокопию Своей просьбы. На бумаге вполовину листа скопированы слова Матери и сбоку Ее портрет черно-белый. Мать просит еще раз сходить и передать Богдану.

Иду, прошу через кого-то передать записку. Вскоре вижу: бежит Богдан, суетится. Но потом что-то происходит, и диалога не получается. Я возвращаюсь с этой бумажкой к Матери. Она берет разочарованно записку и сует ее в небольшой аппарат для уничтожения документов. Мать думает, что делать дальше, а я не могу смириться, что портрет Матери уничтожен, несмотря на то, что это сделала Сама же Мать. Незаметно от Матери лезу в урну, собираю полосочки разрезанной бумаги и пытаюсь собрать портрет.

Мать не дает мне закончить, зовет куда-то. Сую в карман остатки, думаю, что потом все соберу и склею. Мать приводит меня в кинотеатр. Мест нет, я нахожу место на ступеньках. Сажусь на самую низкую, потом передвигаюсь на одну выше, и еще на одну. Начинается фильм... Сон закончился. Знаю, у нас есть любители поразгадывать сны. И вот странный сон перед этим за неделю – две. Во сне я побывал в трех типах людей по-очереди. Может, кто-то поймет, что это означает?

Во сне я – очень богатый человек, еду в некое селение совершать сделку. Покупаю 149 лошадей (еле вспомнил, что я там покупал). Пишу эту цифру, подмывает схитрить и написать ровную цифру 150. Нет, решаю не хитрить, пишу как есть. Только совершил эту сделку, как тут же превратился в того человека, который продал лошадей. Теперь я чуть ниже по материальному статусу, но тоже вполне обеспеченный. Передо мной два ящика. После сделки в одном – ценных бумаг куча, в другом – золотые монеты; немного, но достаточно.

Смотрю на монеты и решаю раздать бедным людям. Думаю, что и мне еще останется, а так – радость всем бедным. Только это решил, тут же превращаюсь в бедного крестьянина. Вокруг такие же бедные. Не нищие, но бедные простые люди. Все мы знаем – и я тоже – нам скоро дадут по золотой монетке. Думаю про себя, что смогу купить семье еды много и одежды новой. Сон закончен.

Вот такие странные перескакивания. Наверняка сны что-то означают. Пойму, наверное, позже. А пока наступает новый день, вот и утро, скоро шесть часов. Глава получилась большая. Днем опять в город. Что там произойдет сегодня? Влезу сам куда, или разнимать кого придется?
Пару раз было уже... Как-то помог одному нерусскому спастись от другого нерусского. Пристал там, в переходе, один постарше, цыган вроде, к молодому азиату. Я шел мимо. Парень этот просит меня помочь. Спрашиваю, ну что надо-то от парня? Тот тычет золотую цепочку. А этот рекламки раздавал. Ну какие деньги у этого молодого с рекламками? Говорю, отойди по-хорошему. Нет, не понимаем мы по-хорошему. Удар в челюсть, головой об стенку, вроде дошло. 

С полсекунды соображал, что произошло, и бегом. А этот за мной, как собачка. «Иди, – говорю, – не тронет он тебя больше». «Спасибо большое!» – слышу в ответ... Вот дурдом какой-то, а не город... А ведь была Москва, такой красивый и тихий город. Шум был приятный от города. А сейчас страх поселился здесь, ненависть...

Недавно мне пришло на ум одно наблюдение, упущенное за многие годы. Я вдруг обратил внимание (как оказалось, многие это давно заметили), что Мать всю свою работу на Земле проделывала не среди восточных или арабских стран. Индия, да разве что, Турция были, а так все сплошь Европа, США, Россия. Это ведь интересно, почему Мать выбрала для своего плана в основном европейцев... В Китае почти не бывала, в Греции пару раз... Доминируют европейские страны, почему?

Про Кавказ, кстати, также есть однозначное высказывание. Рождается там много асуров, или как их там, демонов разных. Я не раз сталкивался с таким вот явлением у кавказцев. Во время службы в армии сталкивался с агрессией, которая как бы на порядок сильнее обычной, как у любого другого человека, например. Некоторые из них выплескивают свою агрессию необычным способом. Это похоже на то, что ты видишь – вроде человек перед тобой, но он как бы изрыгает ненависть, она его наизнанку выворачивает. Будто и не человек это.

События сегодняшние не должны убить в нас ростки духовности. Мое сердце лишено агрессии. Как ни странно, ее нет. Пытаюсь даже иногда хоть что-то из себя выдавить агрессивного... Нет, пусто. Но сердце готово к подвигам. Воевать можно без злости. Нам навязывают мысль принять свое несовершенство. Будет правильно, если свое несовершенство признают и все остальные. Кавказцы, мягко говоря, перешли все границы дозволенного, и мне сегодня все равно, какой у них там менталитет или национальные особенности... С комплексом неполноценности надо как-то справляться самостоятельно.

Обижаться нечего, нас убивают. Каждая смерть должна вызывать такой резонанс! А то у нас все как мыши в углу. Одного убили, второго, третьего... И ничего. Что вы, попробуйте только открыть рот! Как это понимать, позвольте спросить? Пора заканчивать это все. Репутация теперь подмочена у кавказских народов, и это надолго... В обществе их давно воспринимают как захватчиков. Они везде: водители автобусов и маршруток, в магазинах уже почти нет русских продавцов, нет русских дворников... Общество не слепо, всем давно ясно, что территорию просто захватывают. Об этом говорят все без исключения, даже те, кто хорошо относится к кавказцам.

На правительство надеяться не приходится. Был сегодня на Киевском вокзале, случайно там оказался, хотел поговорить с омоновцами – не получилось. Смотрел на их молодые лица... Бедные ребята! Они научены идти против своего народа. Их щит – приказ и присяга... Что же внутри у них происходит, хотелось бы знать? Неужели так можно навязать ложь, или я еще наивен в каких-то вопросах? На площади Киевского вокзала все телекомпании, машины с бойцами ОМОНа. Обыскивают всех подозрительных. В одно мгновение вдруг все вокруг изменилось. Атмосфера предстоящей бойни будто. Только вот нельзя с помощью ОМОНа научить людей дружить... 

Агрессия молодых может оказаться внутренним протестом всей нации, которую уже научили – чтобы ее слышали, нужно выходить на улицы. Ведь сама власть показывает нам, что если мы молчим, она отпускает убийц своих граждан, она умалчивает о страшных преступлениях против них. Сколько изнасиловано женщин кавказцами и азиатами! И если бы это были единичные случаи... А мы все еще гостеприимны по отношению к этим народам. 

Боюсь, что сегодня никто не будет разбираться, кто из приезжих хороший, а кто плохой. Это мне легко, у меня есть знания духовные, я спасу, если надо, и кавказца, если будет опасность для его жизни и я окажусь рядом. Но этого нет у молодых людей, которые пойдут до конца. Они еще не ценят свою жизнь, они не задумываются о смысле жизни, у них все проще... У них нет способности защищать себя и свою землю без ярости. А ярость – это яд для души. 

Пусть Бог сохранит сегодня горячие головы одних и других. Мои дети знают о моем отношении к кавказцам. Я не смог скрыть от них свою боль. И хотя они видят только последствия моих травм, они мне верят – папа не будет учить, не зная. Дочь и сама стала разбираться во всем, она – дитя огромного города. А младший сын меня однажды спросил про своего товарища нерусской национальности. Я ответил ему: «Смотри, сынок, на человека, на его сердце. Добрый человек – дружи с ним. Выбирай своих друзей по их качествам».
Пусть хоть наши дети вырастут неискалеченными. Но, боюсь, непросто это будет сегодня...

Я не жду понимания или доверия к себе. С некоторых пор мне хорошо известно – эго людей никогда не простит тебе обидного слова. Тебя не простят, потому что не могут побывать в тебе, не могут верить тому, чего, по их мнению, не может быть. Но я столкнулся с чудесными преобразованиями в самом себе. Искренне желаю всем познать подобное без шрамов в своих душах и стать универсальными людьми, несущими высоко свою честь и достоинство. Не сгибающимися, не унижающими себя.

В России все больше и больше семей, к которым приходит горе. Но у меня нет другого места, здесь мое место, здесь мое пространство, и я буду заботиться о своей стране как умею и насколько хватит сил. Иллюзия больше не имеет влияния, сердце больше не боится, дух больше не хочет быть невидимым. Я беру свое право быть свободным и использовать свою свободу по собственному усмотрению.

Мать запретила мне писать некоторые вещи в этой главе. Останавливала твердо, даже жжение появлялось на голове. Я покорно убрал несколько абзацев. Завтра пойду дальше, завтра внимание начнет свою работу с новой силой. А листов вокруг Стоп Матери еще много...